Архив по тегам: эволюция

Почему материализм это тупик? Бернардо Каструп [перевод]

Как неправильное понимание материи приводит к заблуждениям

Мы живём в век науки, которая сделала возможными невообразимые для наших предков технологические успехи. В отличие от философии, которая в решении вопросов зависит от субъективных ценностей и чувства правдоподобности, наука ставит вопросы непосредственно природе в виде экспериментов. Природа потом отвечает каким-то определённым поведением, то есть вопросы решаются объективно.

В этом как сила науки, так и её ахиллесова пята: эксперименты только говорят нам как природа себя ведёт, но не чем она является. Разнообразные гипотезы о сущности природы совместимы с её явным поведением. Поэтому, хотя в этом поведении много информации, оно не может ответить на вопросы бытия, которые философы называют “метафизикой”. Понимание сущности природы принципиально за пределами научного метода, и нам остаются другие философские подходы. Как субъективны бы они не были, это наш единственный путь к разгадке происходящего.

Материализм — взгляд на природу, фундаментально базирующийся на материальном и независимом от разума внешнем. Это метафизика именно в той части, в которой утверждает, чем природа сущностно является. И это просто теоретическое умозаключение, мы не можем эмпирически наблюдать материю за пределами и независимо от разума, потому что мы в нём навсегда заперты. Всё, что мы можем наблюдать, это содержание восприятия, которое по своей природе продукт разума. Даже показания измерительных инструментов доступны нам только в восприятии разума.

Мы подразумеваем присутствие чего-то за пределами состояний сознания, потому что поначалу кажется, что имеют смысл три канонических наблюдения:
(i) Кажется, что есть какой-то разделяемый мир за пределами нас самих
(ii) Поведение этого разделяемого мира, как нам кажется, не зависит от нашей воли
(iii) Есть плотная корреляция между внутренним опытом и измеримыми паттернами мозговой активности

Мир за пределами ментальных состояний, тот который мы населяем, имеет смысл наблюдать (i). Этот разделяемый мир не ментален и не согласуется с нашей (осознаваемой) волей, поэтому (ii). Наконец, если особые конфигурации материи как-то могут генерить разум, это также объяснило бы (iii). Наша культура принимает как данность, что природа изначально материя, а не сознание. Это снова метафизическое допущение для объяснения вышеперечисленных канонических наблюдений, а не научный или эмпирический факт.

Проблема в том, что этот метафизический вывод несостоятелен по нескольким причинам. Для начала — ничего из параметров материального устройства, скажем, положения и импульсы атомов, составляющих мозг, не позволяет нам даже теоретически свести к ним чувства влюблённости, вкуса вина или прослушивания сонаты Вивальди. Между материальными количествами и качествами переживаемого опыта непроходимый разрыв, который невозможно объяснить, который философы называют “трудной проблемой сознания”. Многие люди не видят этот разрыв потому что думают, что вкус, цвет и тп. — свойства материи, что противоречит мейнстримовому материализму. В соответствии с ним цвет и вкус генерируются нашим мозгом внутри нашего черепа. Они не существуют в окружающем мире, который предполагается чисто абстрактным.

Далее, материализм живёт или умирает с тем, что физики называют “физический реализм”: там снаружи должен быть объективный мир, состоящий из сущностей с опредлёнными функциями, наблюдается этот мир или нет. Проблема в том, нет оснований сомневаться, что эксперименты последних четырех десятилетий опровергли физический реализм. Так что если слово “материализм” не определять как-то произвольно, реализм как метафизика теперь физически несостоятелен.

И третье, можно привести убедительный довод в пользу того, что опытные данные о корреляциях мозговой активности и внутреннего опыта, которые сейчас у нас накоплены, не могут быть приспособлены к материализму. Есть устойчивая закономерность, связывающая нарушение или уменьшение мозгового метаболизма с расширением осознанности, обогащением переживаемого содержания и его чувствуемой интенсивности. Сложно найти в этом какой-то смысл при материалистической гипотезе, что все переживания опыта генерируются мозговым метаболизмом.

Наконец, по крайней мере с философской точки зрения, материализм нестроен, неэкономен, неоправданно экстравагантен, и возможно даже бессвязен. Связность и экономность, конечно, просто субъективные оценки. Но если мы их отбросим, то откроем двери всевозможной бессмыслице, которую невозможно опровергнуть опытным путём, от инопланетян в Плеядах, пытающихся предупредить нас о глобальной катастрофе, до чайников на орбите Сатурна. Так что мы лучше будем придерживаться этих ценностей, то есть последовательно их применять, в том числе к самому материализму.

Материализм нестроен потому, что в дополнение или вместо сознаваемого — а это всё, что мы в конечном счете знаем — он привносит ещё одной категорию “вещества” или “существующего”, по сути, выходящую за рамки прямой эмпирической проверки: а именно материю. В материализме материя — буквально трансцедентна, более недоступна, чем любой духовный мир, утверждаемый мировыми религиями. Это всё было бы оправдано, если бы не было способа осмыслить три канонических наблюдения приведённых выше на основании только лишь сознания; но он есть.

Материализм объединяет необходимость утверждать что-то вне наших индивидуальных сознаний с необходимостью утверждать что-то за пределами сознания как категории. Все три наблюдения могут иметь смысл, когда мы постулируем трансперсональное поле разумности за пределами нашей личной психики. За пределами нас действительно существует мир как таковой, который мы населяем; но этот мир — сознательный, также как и мы просто некие агенты сознания. Если смотреть на мир так, то “трудная проблема сознания” обходится, т.к. мы не должны больше соединять непроходимый разрыв между разумом и не-разумом, качеством и количеством: всё тогда сознательное, качественное. Восприятие состоит из модуляции одним (персональным) набором характеристик другого (трансперсонального) набора характеристик. Мы знаем, что это не проблема, потому что это происходит каждый день: наши собственные мысли и эмоции, несмотря на то, что качественно различаются, модулируют друг друга всё время.

Наконец, материализм достаточно бессвязен. Как мы могли видеть, материя — теоретическая абстракция сознания и в сознании. Так, когда материалисты пытаются свести сознание к материи, они пытаются свести сознание к концептуальным творениям другого сознания. Это как собака, преследующая собственный хвост. Ещё точнее, это как художник, написавший автопортрет, показывающий на него и провозглашающий, что он — это портрет. Тогда бедолаге-художнику приходится объяснять всю свою внутреннюю жизнь в терминах паттернов распределения пигмента на холсте. Как бы абсурдно это не звучало, это очень похоже на ситуацию, в которой оказываются материалисты.

Популярность материализма строится на замешательстве: каким-то образом наша культура стала ассоциировать его с наукой и технологиями, которые последние два столетия были ошеломляюще успешны. Но этот успех не относится к материализму; он относится к нашей способности исследовать, моделировать и предсказывать поведение природы. Наука и технология делают это также хорошо, а может даже и лучше, без всякой метафизической нагрузки, или с другой соответствующей картине этого поведения метафизикой. Материализм в лучшем случае проезжается на психологии тех, кто занимается наукой и технологиями, как безбилетный пассажир, а может даже и как паразит.

Чтобы постоянно соотноситься с природой, людям действительно нужна история о том, что природа собой являет. Психологически очень сложно оставаться действительно агностиками относительно метафизики, в частности, когда делаем эксперименты. Эта внутренняя история работает как базовая операционная система, даже когда она не осознаётся. И так получилось, что материализм, благодаря своим вульгарной интуитивности и наивной поверхностности, предлагает дешёвый и простой вариант такого внутреннего сторителлинга. Вдобавок он, похоже, ещё позволил учёным и исследователям прошлого сохранить ощущение смысла в то время, когда религия ослабила хватку на нашей культуре.

Но сейчас, в XXI веке, мы точно можем лучше. Мы теперь можем честно проверять скрытые допущения, объективно рассматривать доказательства, привнести наши психологические нужды и предубеждения на свет саморефлексии, а затем задать себе вопрос: действительно ли материализм что-то объясняет? Ответ будет очевидным: ничего не объясняет. Материализм — реликт из старого, наивного и менее изощрённого времени, когда он помог исследователям отделить себя от того, что они исследовали; но сейчас для этого не время и не место.

Когда мы осмысливаем те же самые канонические наблюдения на основании только состояний сознания, нам тоже не хватает вариантов. Это составляет более убедительную, не отягощённую и последовательную альтернативу материализму, которая лучше учитывает имеющиеся данные. Основы этой альтернативы известны с начала XIX века, а может и на тысячелетия раньше. Сегодня мы должны её изучать и, честно говоря, действовать сообща, когда дело касается метафизики. Лучше нам знать, чем странным образом продолжать принимать несостоятельное.

Оригинал.

Leave a comment

Почему наука не метафизика

Очень важно понимать разницу между материализмом как метафизикой и научными теориями как моделями. Многие люди, включая учёных, их легко путают, ошибочно истолковывая эмпирические свидетельства собранные научным методом как прямые подтверждения материалистической метафизики. Если бы это так было, материализм не был бы психологическим явлением…, а научным выводом. Однако, это не так. Эмпирические данные подтверждают, в определённых условиях, научные модели, а не метафизическую интерпретацию этих моделей.

Научный метод позволяет изучать и моделировать наблюдаемые схемы и закономерности. К примеру наблюдение, что объекты стабильно падают, когда их отпускают,– закономерность, которая наблюдается где угодно на поверхности планеты — позволяет нам сделать вывод о законе тяготения. Наблюдение симметрии при формировании кристаллов позволяет нам сделать выводы о специфических закономерностях кристаллизации различных материалов. Наблюдая изменчивость этих схем и закономерностей мы можем создать математические модели для их описания, запускать эти модели на компьютерных симуляциях и предсказывать как такие же явления будут разворачиваться в будущем. Эта возможность моделирования и предсказания природных феноменов — сердце технологического совершенства нашей цивилизации и главная социальная ценность науки.

Но наша способность моделировать схемы и закономерности реальности очень мало говорит нам о глубинной природе вещей. Научное моделирование хорошо для выяснения того, как одна вещь или явление соотносятся с другой вещью или явлением, именно это делают и математические уравнения, но оно не может нам сказать, что есть эти вещи сами по себе и по своей сути. Причина проста: наука может нам объяснить одну вещь только в терминах другой вещи. Она описывает определённое явление с точки зрения его относительных различий по отношению к другому. Например, есть смысл говорить о положительном электрическом заряде только относительно отрицательного; положительные заряды определены через свои отличия по сравнению с отрицательными и наоборот. Другой пример, наука объясняет тело через ткани, ткани через клетки, клетки через молекулы, молекулы через атомы, атомы через субатомные частицы. А субатомную частицу можно объяснить только через другие, выделяя из относительные различия. Наука не может объяснить фундаментальную природу того, чем субатомная частица является сама по себе, так как все научные объяснения нуждаются в системе координат для обеспечения контрастов.

Учёт наблюдаемых схем и закономерностей элементов реальности относительно друг друга — эмпирический и научный вопрос. Но размышления о фундаментальной природе этих элементов — нет, это вопрос философский. Проблема в том, что последние десятилетия учёные, которые понимают в философии чуть-чуть или не понимают её совсем, начали верить, что наука сама по себе может заменить философию. Это опасное сочетание невежества и гордыни оказала нашей культуре медвежью услугу, что усугубляется тем, что учёные перепредставлены в интеллектуальной элите нашего общества в ущерб поэтам, художникам, психологам, философам и тд. Ребячески воодушевленные технологическим успехом, достигнутым нашей цивилизацией, многие ученые стали считать, что научного метода достаточно для того, чтобы дать нам полное представление о природе существования — то есть, с полной онтологией. При этом они не заметили, что просто не задумываясь предполагают определённую материалистическую метафизику. Они не заметили, что способность предсказывать поведение вещей относительно друг друга совершенно не говорит о том, что эти вещи есть в их основе.


Совершенно ничего можно не знать о компьютерной архитектуре для того, чтобы играть в компьютерные игры и даже выигрывать: посмотрите на пятилетнего ребёнка. Чтобы играть в компьютерную игру требуется только способность понимать и предсказывать, как элементы игры ведут себя относительно друг друга: если ваш персонаж стреляет по этой точке, он получает очки, если дотрагивается до этой стены — то умирает, etc. Это не требует вообще никакого понимания того, что у машины внутри, кода, которым делается игра. Вы можете быть чемпионом-игроком понятия не имея о центральном процессоре, оперативной памяти, универсальной последовательной шине или любой другой эзотерической компьютерной технологии, которая делает игру возможной. Вся эта инженерия выходит за рамки “реальности”, доступной эмпирически изнутри игры. Так и научный метод ограничен тем, что может обычно эмпирически наблюдаться изнутри “игры” реальности. Научное моделирование совсем или почти совсем не требует понимания глубинной природы реальности, ровно также как геймеру совсем или почти совсем не требуется понимать внутреннюю компьютерную архитектуру для того, чтобы выиграть. Это требует только понимания того как элементы “игры”, доступные эмпирически изнутри самой “игры”, разворачиваются относительно друг друга.

Bernardo Kastrup
Why Materialism Is Baloney, How True Skeptics Know There Is No Death and Fathom Answers to life, the Universe, and Everything
amazon epub

Автор — phd по философии и phd в области computer sciences по AI и реконфигурируемым вычислительным системам, работал в CERN и исследовательских лабораториях Philips.

Leave a comment

Почему нам не надо быть исключительными [перевод]

Есть довольно простой вопрос, который позволяет быстро добраться до ощущения собственных благополучия и легитимности: осталось ли у вас от вашего детства чувство, что вы OK, в целом, такой, какой есть? Или где-то на жизненном пути у вас сложилось впечатление, что вы должны были быть особенным, чтобы заслужить место на Земле? И можно поднять связанный с этим вопрос: расслаблены ли вы сейчас по поводу своего статуса в жизни? Или вы чувствуете себя либо маньяком-сверхдостигатором, либо полным стыда за вашу так называемую посредственность?

Около 20 процентов из нас окажется в той группе, которой некомфортно, которая то верит, что всегда будет как-то мало, то проклинает себя за “лузерство” (которым в целом обозначается, что мы не выиграли у безумных статистических вероятностей). В школе мы возможно усиленно работали не потому, что нас тянуло к изучаемым предметам, а из вынужденности по причинам, которые не были достаточно поняты, по крайней мере тогда. Мы просто знали, что мы должны карабкаться наверх класса и каждый вечер будет проверка. Может быть мы сейчас и не исключительные, но мы редко перестаём чувствовать острое давление такими быть.

В детстве это могло происходить так. Ради укрепления своего собственного беспомощного чувства самости родители хотели, чтобы мы были особенные, с помощью сил интеллекта, внешности или популярности. Ребёнку надо было достигать и поэтому он не мог просто быть. Его собственные мотивы и вкусы не брались в расчёт. Родители испытывали страдание, тайно; не были способны себя ценить, сражались с депрессией, про которую ничего не знали, даже названия, злились от событий собственной жизни, возможно даже один партнёр доставлял страдания другому. И миссия ребёнка, на которую приходилось без вариантов добровольно идти — была сделать это хоть как-то лучше.

Кажется странным смотреть на достижения через эти фильтры, не такие, какие мы видим в средствах массовой информации, а вот так, часто как на разновидность душевной болезни. Те, кто возводят небоскрёбы, пишут бестселлеры, выступают на сцене, или заставляют близких всё это делать, могут быть на самом деле не совсем здоровы. Тогда как те люди, которые без агонии могут выносить обычную жизнь, так называемые “довольные посредственностью”, могут на самом деле быть эмоциональными суперзвёздами, аристократами духа, капитанами сердца. Мир делится на привилегированных, которые могут быть обычными, и проклятых, которые вынуждены быть замечательными.

Лучший возможный выход для последних — сорваться. И тогда вдруг они могут только, если повезло, конечно, после многих лет достижений, просто соблюдать постельный режим. Они впадают в глубокую депрессию. У них развивается всепоглощающая социальная тревожность. Они отказываются есть. Они бессвязно говорят. Так или иначе они засовывают большую палку в колёса каждодневной жизни и им позволено побыть какое-то время дома. Этот срыв — не просто случайный приступ безумия или сбой в работе, это может быть серьёзной заявкой на выздоровление, пусть неудобной и невнятной. Это попытка одной части нашего разума заставить другую расти, понимать себя, развивать себя, часто слишком поражающая и пугающая. Можно на это даже так посмотреть, что это попытка перезапустить через сильную болезнь процесс выздоровления, настоящего выздоровления.

В этом очевидно больном состоянии мы можем разумно стараться разрушить все строительные блоки наших предыдущих успешных идущих своим чередом карьер. Мы можем стараться уменьшить наши обязательства и наши издержки. Мы можем пытаться отбросить жестокую абсурдность ожиданий других.

Наши нездоровые, как на коллективном, так и на индивидуальном уровне, общества предсказуемо имеют недостаток вдохновляющих образов достаточно хорошей, обычной жизни. Они ассоциируют это с проигрышем. Мы представляем, что только провалившийся человек без вариантов будет такое хотеть. Мы жестоко связываем добродетель с тем, чтобы быть в центре, в метрополии, на сцене. Мы не любим осеннее увядание и тот покой, который приходит когда мы пересекаем меридиан наших надежд. Но конечно, нет никакого центра, или скорее центр это сам человек.

Время от времени художники делают вещи, которые позволяют понять это лучше. Вот, например, из третьего тома “Опытов” Монтеня, написанных за несколько лет до его смерти в конце 16 века: “Устремляться при осаде крепости в брешь, стоять во главе посольства, править народом — все эти поступки окружены блеском и обращают на себя внимание всех. Но бранить, смеяться, продавать, платить, любить, ненавидеть и беседовать с близкими и с собою самим мягко и всегда соблюдая справедливость, не поддаваться слабости, неизменно оставаться самим собой — это вещь гораздо более редкая, более трудная и менее бросающаяся в глаза. Жизни, протекающей в уединении, что бы ни говорили на этот счет, держатся на таких же, если только не более сложных и тягостных обязанностях, на каких держатся жизни, не замкнутые в себе.”

В конце 1650-х голландский художник Ян Вермеер нарисовал картину “Маленькая улица”, которая до нашего времени продолжает подвергать сомнению нашу систему ценностей.

Успех может, в конце концов, быть просто тихим вечером с детьми дома на скромной улице. Вы найдёте похожие мысли в определённых рассказах Чехова или Раймонда Карвера, у Боба Дилана в Time Out Of Mind, в этюде Томаса Джонса “Стена дома в Неаполе” (1782), и в фильмах Эрика Ромера, в “Зелёном луче” (1982), например.


Большинство фильмов, реклам, песен и статей, однако, не склоняются в эту сторону, они продолжают объяснять нам привлекательность других вещей: спортивных машин, каникул на тропических островах, славы, возвышенной судьбы, полётов бизнес-классом и большой занятости. И эта привлекательность иногда совершенно реальна. Но кумулятивный эффект заключается в установке нам идеи, что наша собственная жизнь практически никчёмна.

И в то же время могут быть замечательные навыки, огромные радость и благородство в том, что мы делаем: в воспитании ребёнка, чтобы он был независимым и уравновешенным; в поддержании достаточно хороших отношений с партнёром на протяжении многих лет несмотря на периоды экстремальной сложности; в том, чтобы рано ложиться; в том, чтобы делать не очень увлекательную или хорошо оплачиваемую работу ответственно и весело; в том, чтобы правильно слушать других людей и, в общем, не поддаваться безумию или ярости от парадоксов и компромиссов, связанных с жизнью.

В наших обстоятельствах есть драгоценности, которые мы должны ценить, когда мы учимся смотреть на них без предубеждений и ненависти к себе. Когда мы обнаруживаем себя за пределами чужих ожиданий, настоящая роскошь жизни может состоять более или менее из простоты, покоя, дружбы, основанной на уязвимости, творчества без аудитории, любви без особенных надежды или отчаяния, горячих ванн, сухофруктов, грецких орехов и тёмного шоколада.

источник

Leave a comment

Осознанность это политика

Отличная статья в The Guardian, один из логридов-лидеров этого уикенда: Mindfulness Conspiracy от Рона Персера, у которого в следующем месяце выходит книжка McMindfulness: How Mindfulness Became the New Capitalist Spirituality.

Он критикует само понятие mindfulness revolution: всё, что предлагает успех в нашем несправедливом обществе без попытки его изменить — не революционно, это просто помогает людям как-то справляться. На самом деле это даже может делать хуже. Вместо вдохновения на радикальные действия, майндфулнесс говорит нам, что причины страдания находятся непропорционально в нас самих, а не в политических и экономических механизмах, определяющих нашу жизнь. Но фанатики майндфулнесс верят, что обращение внимания на настоящий момент не допуская суждений имеет революционную силу трансформировать весь мир. Это магическое мышление на стероидах.

Ещё просто поцитирую:

Проблема в том, какой продукт они продают, и как он упакован. Майндфулнесс сейчас — просто базовый тренинг концентрации. Он был оторван от буддистского учения об этике, хотя и произошёл от буддизма.

Остаётся только инструмент самодисциплины, замаскированный под само-помощь. Вместо того, чтобы освободить практикующих, он помогает им подстроиться к условиям, которые порождают их проблемы.

Всё так.) Буквоеды скажут, что майндфулнесс сейчас это не только тренинг концентрации, но и сострадания, но про тренинг для американского спецназа по состраданию к своим товарищам по подразделению, повышающий эффективность этого подразделения в бою и уменьшающий стресс у бойцов, я уже писал.

Якобы проблема не в самом существе природы капитализма, а скорее неспособность самих людей быть осознанными и жизнерадостными в нестабильной и неопределённой экономике. И потом нам продают решения, которые делают нас удовлетворёнными и осознанными капиталистами.

Упор на “осознанности без суждений” может легко отключить у человека моральный интеллект.

Защитники майндфулнесс верят, что практика аполитична, и получается, что избегание моральных вопросов сплетается с нежеланием думать о будущем общественного блага.

Приверженность к такому варианту приватизированной и психологизированной осознанности является политической. Осознанность, терапевтически оптимизирующая людей, чтобы сделать их более “психически здоровыми”, внимательными и жизнерадостными, чтобы они могли продолжать функционировать внутри системы.

Мне, конечно, в общем и целом в разговорах про mcmindfulness не нравится идея, что это всё от оторванности от буддизма как такового. С буддизмом тоже проблем достаточно, и там тоже надо хорошо потрясти дерево познания, чтобы начали падать не червивые яблоки, как и в любой современной религии.) Автор статьи сам практикует и преподаёт дзен и вполне верит, что там есть все ответы. Я вообще не очень верю, что в рамках какой-то одной ясно очерченной когда либо существовавшей религии они есть или были.

Этим мне понравилась другая статья, которую в Guardian цитируют, Славоя Жижека “От западного марксизма к западному буддизму”, которая глубже и которая не делает Тибет, в прямом и переносном смысле, непоколебимым источником смыслов и решений для современности, надо только изучать традицию. И закончу цитатой оттуда:

“Западный Буддизм” … позволяет полноценно участвовать в бешеном темпе капиталистических игр, поддерживая для себя впечатление, что вы на самом деле в них не участвуете, что вы понимаете, как бессмыслен этот спектакль, и что ваше внутреннее Я, которое, вы думаете, всегда можете изъять, действительно важно для вас.

Leave a comment

Страдание в практике медитации, буддизм и христианство

Понятие “высокая интенсивность переживания” передаётся категорией страдание. Оно всегда присутствует в момент стресса и должно переживаться осознанно. В частности, в буддизме, христианстве и других традициях это правило формулируется как философский или этический принцип. В буддизме считается, что страдание неизбежно присутствует в жизни человека, являясь следствием ошибочных (“выученных”) стереотипов восприятия, эмоционального реагирования и мышления. Под страданием здесь понимается переживание любого стресса. Человек, готовый к реальному обучению и развитию, обязан принять это положение и научиться осознавать собственное страдание во всей полноте. В противном случае у него нет ни повода к изменениям, ни смысла их осуществлять, так как ошибочные стереотипы не будут осознаваться.

В христианстве страдание также рассматривается как духовный опыт, посланный свыше. Христианская формулировка принять страдание подразумевает проживание страдания с полной осознанностью и силой. Если следовать этому правилу буквально, то страдание, будучи осознанным во всей полноте, сначала усиливается. Осознанное его проживание сопровождается смирением — состоянием открытости (в том числе телесной) и без протеста. Затем, в процессе проживания, страдание существенно снижается и исчезает. Вместо него рождается новое знание — новое видение реальности и новое понимание происходящего. Можно сказать, что такое принятие страдания тождественно рождению нового знания — не ментального, но основанного на глубоком “выстраданном” внутреннем опыте.

Таким образом принятие страдания можно рассматривать как первый шаг процесса трансформации энергии, а первая из двух приведённых выше стратегий переживания боли и стресса может рассматриваться как стратегия принятия страдания. Она выражает следующий фундаментальный принцип: во внутренней территории всегда следует двигаться навстречу страданию, добиваясь усиления интенсивности переживания (на фоне полного телесного расслабления); другими словами, страдание ведёт. Вначале интенсивность переживания возрастает, но затем начинает стремительно убывать, полностью исчезая в некоторой точке; одновременно возрастает глубина переживания и становится здесь максимальной. В этой точке, однако, больше нет страдания: переживание воспринимается теперь как новое знание — новое видение источника страдания и способов проживания внешних сюжетов.

Марк Пальчик. Реальна ли реальность?

Leave a comment

«Кто из вас без греха, первый брось в нее камень…» [перевод]

Мы так привыкли думать об Иисусе как о божестве, которого мы принимаем или отвергаем на основании веры, что склонны пропускать гораздо более важную деталь: он был очень сильным филососфом, чьи правила про человеческое поведение по сей день глубоки и применимы.

Один из самых выдающихся его уроков дан в восьмой главе Евангелия от Иоанна. Иисус недавно прибыл из Галилеи в Иерусалим, когда несколько фарисеев, членов секты, уделявшей основное внимание точному соблюдению иудейских традиций и законов, пришли к нему с замужней женщиной, которую они поймали во время секса с мужчиной, который не являлся её мужем. “Учитель,” спросили они, “эта женщина была поймана во время совершения измены. По нашему закону Моисей заповедал что её надо побить камнями. Что вы скажете?”

Иисус попал в ловушку. Скажет ли он, что отношения на стороне это нормально (то есть оправдать то, что общество считает сексуально очень неправильным)? Или кроткий учитель любви и прощения окажется таким же строгим по вопросам закона, как иудейские авторитеты, которых он любит критиковать?

Иисус отвечает искусно. Он не отрицает права толпы побить женщину камнями насмерть, но он добавляет к этому праву относительно маленькое, но практически эпохальное предостережение. Они могут её убить и уничтожить как душе угодно если, и только если они могут быть абсолютно уверены, что удовлетворяют одному ключевому критерию: они никогда сами не совершали ничего предосудительного.

Важно, что Иисус не имел в виду тех, кто никогда не спал ни с кем вне брака, он имел в виду именно тех, кто никогда не делал ничего плохого вообще, во всех смыслах, в любой области их жизни. Право быть высокомерным, жёстким и беспощадным к грешникам даёт только собственная абсолютная моральная чистота. Предлагается важный этический принцип: нас правильно считать невинными только если нас не в чём обвинить совсем, в любых контекстах, а не только в той области о которой идёт речь. Если же мы оступались хоть где-то, в любой области, даже в той которая далека от того, о чём идёт речь, то мы обязаны расширять наше сочувствие, стремиться к идентификации с правонарушителем, показывать ему больше милосердия и прощения. Мы должны прощать потому что мы причастны к греху вообще, хотя может и не совершали это конкретное преступление.

Иисус отвечает фарисеям словами, ставшими бессмертными: “Кто из вас без греха, первый брось в неё камень…” Толпа, понявшая упрёк, отложила свои орудия, и перепуганная женщина была спасена.

Настоящая мишень этой истории — такая вечная проблема человеческой души как самодовольство. Самодовольство — дегенеративный отросток такой важной вещи, как желание быть правым. Проблема в том, что будучи правыми в какой-то области мы имеем роковую тенденцию воспринимать себя как морально безупречными во всех смыслах, и это ведёт к бесчеловечности горячности по отношению к тем, кто оступился в ситуациях, где мы справились и вели себя хорошо. Наша безупречная позиция по, скажем, экономике, или бедности, или правильному способу ведения хозяйства может дать нам основания воспринимать себя как морально безупречных и отсюда может происходить необычайная жестокость.

Иисус указывает, что самый надёжный способ быть добрым — не гордиться тем, что не делали чего-то конкретно неправильного. И таким образом мы неизбежно помним, что тоже в чём-то бываем глупыми и жестокими, и именно поэтому можем сострадать тем, над кем у нас есть власть “побить их камнями”. Мир, в котором мы твёрдо помним наши проступки, парадоксально оказывается более добродетельным и человечным местом.

оригинал

Leave a comment

О поисках окончательного просветления

Из-за информационной эпохи, когда все культуры и все учения всего мира взаимосвязаны, это учение развивалось в контексте осведомлённости о многих других учениях. Мы больше не занимаемся практикой в изоляции, будучи разделёнными на разрозненные духовные сообщества. В связи с таким развитием этому учению ничего не остаётся делать, кроме как принять факт, что есть много видов учений и реализаций. Даже если я и не собирался учитывать разнообразие современных духовных практик, это учение естественно развивалось в понимании мудрости других духовных традиций, потому что истинная природа отвечает на то, что есть.

Отсюда мы можем видеть, что существует больше одного способа переживать реализацию, и разные учения выделяют то или другое переживание недвойственности. К примеру мы можем реализовывать измерение безграничной любви, где мы распознаём, что любовь есть, и что это есть, и что мы есть, и что все и всё есть любовь. Всё и все светящееся и прекрасное. Мы свободны и счастливы и ни в чём больше не нуждаемся.

Бэтмен коучит Робина про переживания о божественном.)

И в это время наш друг, который сидит рядом с нами, реализует, что всё есть чистая, прозрачная осознанность. Реальность — лучащаяся пустая осознанность, и каждый и всё вообще — только это. Переживание любви или не любви вообще не возникает в этом состоянии. И оба переживания недвойственные в том смысле, что там нет разделения между одной вещью и другой. Всё есть кипящее сияние и ничего не существует в вещественной форме; все есть пустая светимость манифестирующая всё как любовь или как осознанность.

И чтобы ещё больше усложнить дело, кто-то ещё может осознавать мистическую глубину дальше как любви так и осознанности, мистическую глубину, которая источник как осознанности, так и любви, где мы есть непостижимая глубина всего, и всё есть только лишь светящаяся полная тьма и полная тайна. В этой глубине есть чувство покоя и невыразимых неподвижности и тишины, чувства, что мы дома. Здесь мы тоже чувствуем себя свободными и не нуждаемся ни в чём более. Всё это разные способы переживания недвойственной природы реальности и все они истинны. Так как мы согласуем эти разные реализации, каждая из которых истинна? Когда мы работаем с этими и другими недвойственными реализациями на первом и втором повороте этого учения, важно изучить каждое из них и утвердиться в нём. Утвердиться в конкретном измерении или пробуждении или реализации это в общем значит быть свободным от ограничений, которые мешают нашему пребыванию в этом состоянии, и интегрировать поддержку истинной природы в этом состоянии реализации. Мы не осваиваем реализацию тем, что думаем о ней, концентрацией на ней, или деланием практик, которые её вызывают. Наша работа больше про видение ограничений к реализации, делание их прозрачными через распознавание и понимание каждого из них. И также мы интегрируем опору для реализации, потому что индивидуальное сознание не имеет внутренней опоры, которая позволила бы присутствовать так, чтобы распознавать реализацию как есть.

Освоение реализации или пробуждённости или измерения значит, что оно становится базой, становится перманентно для нас доступно. Но это не значит, что мы должны быть в этом состоянии всё время, или что это состояние — окончательное местопребывание. Когда мы пробуждаемся к какому-то из этих состояний, это кажется таким чудесным, таким чистым, таким реальным и таким исчерпывающим, объясняющим всё, чем мы когда-то интересовались, что нам легко чувствовать как окончательную истину. Я тоже делал эту ошибку. Я даже думал, когда было уже несколько точек на пути, несколько станций, несколько реализаций были освоены как базовые, я думал: “О, это оно, вот окончательное состояние.” Но так как это учение никогда не заимствовало практики, ориентированные только на реализацию какого-то конкретного состояния, каждая реализация всегда вела к дальнейшим открытиям и пробуждениям.

A. H. Almaas Alchemy of Freedom

Leave a comment

Откуда взялись патриархат и сексизм?

Всё началось с невинного вопроса участника:

— Наиболее эффективно, если я хочу с женщиной построить семью, чтобы она мне родила детей, воспитать её где-то с 16 лет, обычная практика в XIX веке…

В XIX веке они конечно не воспитывали себе женщин с 14 лет. Женщин начинали воспитывать раньше, они не бегали до 16 лет по лесам в стаях…

Участник упорстовал:

— Муж воспитывал, брал к себе девочку, и воспитывал, специально с ней браком сочетался…

Я снова перебиваю:
Разные были традиции в разных местах. Там не воспитывали, в том-то и дело, женщина использовалась в основном как машина для получения потомства. Это удобно в традиционном обществе, но не очень приятно женщине.

Если у вас есть сомнения, приятно ли женщине или нет, то почитайте, я не знаю, дневники и переписку Софьи Толстой, которая жена Льва Николаевича, это не самые бедные и не самые необразованые люди. Она там пишет, что как же неохота в 8й раз беременеть. Так это всё заебало, скорее бы уже кончилось.

Я всё-таки сторонник того, что женщины это примерно равноправные нам существа, и быть с ними счастливым можно, если позволить им на самом деле больше свободы.Тогда начинает происходить масса удивительных вещей. Мы как-то спорили даже с одним бедуином в синайской пустыне. Он говорил мы же мужики вот, а вы какие-то странные, у нас же можно по три жены, а у вас только одну.. Я ему ответил,и он, кстати, понял, попробуй, чтобы у тебя было три жены добровольно в свободном обществе. Не вот так как у вас. Он сказал да, это было бы гораздо серьёзнее, чем мы тут занимаемся.

Поэтому не стоит откатываться назад, это упрощение жизни себе и усложнение жизни всем вокруг. Если очень хочется, то можно, но никакой перспективы роста в этом не будет, только консервирование боли. Это моя позиция, я готов подискутировать на тему, если интересно. Если есть аргументы против.

Поэтому с воспитанием жён с 14 лет — не очень получается. Потом я видел практику пар с большой разницы в возрасте и таким моментом воспитания, ничего хорошего там не получается.

— А можно более глубокий вопрос, вы вот затронули, меня лично волнует, просто дефлорация, вопрос дефлорации, просто если в 14 лет начинается мастурбация, то как этот вопрос должен решаться, нами, мужчинами? Или девушки должны сами его решать, а потом уже приходить в мужское общество?

Вообще дефлорация сильно переоценена.

— Кем, мужчинами? Женщинами?

Культурой! Во-первых, у половины кровь первый раз не течёт. У половины…
Если взять историю человечества в большом масштабе, то она насчитывает условно говоря 100000 лет, из них последние 9 были довольно странными. Потому что последние 9000 лет мы начали одомашнивать пшеницу.
Есть некоторые историки, которые говорят, что это пшеница одомашнила человека. Потому что до этого человек жил сильно лучше.

Вы сейчас поймёте, как это к женщинам относится, я довольно издалека начал.

То, что человек жил сильно лучше, доказывается археологическими данными, потому что наши предки, которые жили до одомашнивания пшеницы,были выше ростом, у них был больше объём мозга, они как-то были здоровее, веселее, меньше болели, дольше жили, судя по всему были счастливее. Чем все люди где-то до начала XX века.

То есть что произошло? Как живут охотники и собиратели и как там у них строится отношения между мужчиной и женщиной? Есть миф, что якобы жена охраняет костёр с детьми в пещере, куда её затащили, а мужчины охотятся на мамонтов. Значит они такие молодцы, приносят мамонтов, а женщины делают всё, что им эти мужчины принёсшие мамонтов скажут.

По факту, если мы посмотрим на современные племена охотников и собирателей, или устройство каких-нибудь развитых социумов у приматов, у них довольно много где охотятся самки и самцы. Даже если самки мельче в размерах. Это во-первых. Во-вторых собирательство, которым в основном занимаются женщины, приносит не меньше еды, чем охота, а зачастую и больше, потому что регулярно. Охотники, конечно, могут кого-нибудь изловить и этого сразу много. Но это гораздо хуже предсказывается и гораздо более опасно и нерегулярно. Грибы-то они каждый год в этом месте растут. И ягоды. Если какой-то большой засухи нет.

И роль женщины в хозяйстве — это такой ценный хозяйствующий субъект. И у неё в связи с этим довольно много свободы предпочтений, в том числе сексуальных, и она себя довольно хорошо чувствует, сама принимает решения, с кем она вступает в отношения, с кем не вступает. Там как такового патриархата или матриархата нет. Есть на уровне ритуальных уважений. При этом равноправие, хотя и с разными ролями.

Что произошло, когда одомашнили пшеницу? Стали селиться большими группами, понизилась мобильность, повысилась кучность населения. Вместо разнообразной деятельности, прогулок по лесам, контактов с разными видами животных и растений, появилась однообразная работа в скрюченном виде на огороде или в поле, что в общем не самые полезные для здоровья занятия, если этим заниматься с утра до вечера.

Появились войны, появились эпидемии, стало возможно накапливать добавочный продукт, чтобы передавать его по наследству, и тот у кого его больше, тот и круче. И в связи с этим началось закрепощение женщин, потому что у людей возникло, у мужчин в основном, возник вопрос по поводу того, как же я буду передавать по наследству, если я не уверен чьё потомство. Раньше это было всё равно. Во-первых, не было больших запасов, во-вторых ну в принципе было как-то ОК, дети бегают, всей стаей кормим, всей стаей воспитываем.

Потом в связи с вопросом наследства начали пропагандировать невинность. Появилась куча проблем у всех, у кого она неявно выражена. В литературе вся эта история, это ж не я придумал, почитайте любые классические романы, там у всех по теме масса страданий.

Рожать женщина начала каждый год, потому что раньше, когда были охотники и собиратели, то грудное вскармливание лет до пяти, и, соответственно, начали навязываться всяческие правила, которые женское поведение ограничивают. Сейчас общество построено так, что за любое неправильное поведение женщина будет сама себя ругать. В традиционном обществе или том современном обществе, которое сохраняет сильные его черты, у женщины нет сексуального поведения, которое она может расценивать как однозначно приемлемое. Потому что какие варианты есть у девушки: либо спать с кем она хочет, просто потому, что ей нравится. Либо спать за какие-то ресурсы.

— Монашки ещё есть.

Но это тогда не сексуальное поведение, понимаешь? Я говорю о сексуальном поведении, оно любое осуждается. Либо она гулящая девушка и у неё плохая репутация, либо она готова, я не знаю, за бутылку пива или за Роллс-Ройс, это уже у каждого там свои социальные реалии, но в любом случае она такая коварная, подлая, и алчная, и тоже ничего в этом хорошего нет. И самое главное, что, если она жена, то всё равно, она алчная, ещё и с пожизненным контрактом эксклюзивным. То есть у самых честных-то на сайте цена написана, а с остальными поди разберись.

В этом смысле именно женщины загнаны в ловушку, что их так осуждают, и так осуждают, у них фактически нет возможностей. Если не понять, что это просто навязанная обществом хуйня, то непонятно, как из этого выбраться. А выбраться из этого никак нельзя, кроме как понять, что это навязанная обществом хуйня. И буквально только последние сто лет и только золотой миллиард, то есть европейская и североамериканская цивилизация начали догонять хотя бы по антропометрическим параметрам охотников и собирателей, и по количеству свободного времени, и, видимо, по уровню счастья, тоже.


Стенограмма живого выступления, замечания по стилю и лексике принимаются только от людей, регулярно рассказывающих соответствующей аудитории про феминизм и гендерный вопрос.

2 Comments

Про учителей и разумность

Много учителей, пробуждённых к истинной природе, которые учат истинной природе. Но пробуждение к истинной природе совершенно не значит, что этот учитель точен, или полон, или эмпатичен. Если этот учитель не пробуждён к способности различающего интеллекта, его знание истинной природы скорее будет обобщённым и интуитивным, чем проницательным и точным. В нашем пути наставничество проявляется, как точная, пронизывающая и чувствительная разумность, хотя, конечно, оно может по разному проявляться у разных людей и в разных учениях.

Одна из функций различающего интеллекта в истинной природе заключается в том, что она действует, как внутренний учитель. Я не в том смысле, что что-то, сидящее внутри нас учит нас чему-то всё время. Скорее этот пронизывающий интеллект даёт нам способность исследовать собственный опыт, исследовать и изучать его таким образом, который позволяет опыту разворачиваться и становиться выражением свободы истинной природы. Как если бы мы имели на кончиках своих пальцев все распознающие мощности, телескопы, микроскопы и МРТ истинной природы, которые позволяют изучать наши ситуацию и опыт. И чем больше на входе, чем больше данных и опыта, тем более исчерпывающими будут проникновение в суть и понимание, которые потом направляют и трансформируют ситуацию. Чем больше поле восприятия, тем больше объём и мощь синтеза.

Этот пронизывающий интеллект не абстрактен, я имею в виду, что не отделён от любой ситуации, в которой мы себя находим. Его управление возникает как живой и разумный отклик на ситуацию. Когда мы распознаём истину нашего опыта, когда мы изучаем и исследуем что происходит, это не только для того, чтобы удовлетворить наше любопытство и ответить на наши вопросы. Разумность реальности выступает прямым ответом на настоящую потребность, возникающую в ситуации. Необходимость что-то новое открыть или быть как-то творческим не является для неё мотивом. Она отвечает только на саму по себе любовь к истине, и её отзывчивость чувствительна и сонастроена к тому, что происходит на самом деле. В этом смысле эта разумность существует как инструмент исследования, работающий на любви к истине и точно сонастроеный с имеющейся ситуацией.

Работа этого интеллекта часто чувствуется как: “Если я приложу к чему-то свои разум и душу, то я разберусь”. Это уверенность, что мы найдём информацию, относящуюся к делу, чтобы мы не исследовали. Эта разумность способна интегрировать знания о прошлом с настоящей ситуацией таким образом, чтобы появившиеся инсайт и решение были одновременно неизведанно новыми и полезными. И она не заканчивается на инсайте или решении. Открытие истины трансформирует наш опыт, который означает, что процесс поиска и понимания — живой, и ведёт нас к большему пониманию и более глубокому знанию.

Алхимия Свободы

Leave a comment

Хорошие книги по истории и философии, помогающие понять современность

Сложился список из нескольких книг, позволяющих глобально понять, что происходит в мире. Авторов не сваливающихся совсем в мистическую мета-историю или, наоборот, в радикально материалистические геополитику с конспирологией.

Первый автор это Юваль Ной Харари со своими Sapiens и Homo Deus (и новой книгой, которая выйдет в сентябре)

Второй — Кен Уилбер с его “Трампом и эпохой постправды”.

И ещё одна книга — специалиста по истории Восточной Европы из Йельского университета, Тимоти Снайдера, The Road To Unfreedom: Russia, Europe, America, где препарируется то самое “антизелёное поле”, о котором в общем, о его происхождении и роли в эволюции, пишет Уилбер в “Эпохе постправды”.

Всё, что есть на русском есть на флибусте, на английском — на bookfi и торрентах.)

1 Comment

Антон Маторин Я основатель и ведущий тренинга Испытание Реальностью, коуч и консультант в области стресс-менеджмента и сопровождения личных изменений. Имею большой опыт ведения тренингов и консультирования в области отношений и гендерной психологии, от обучения пикапу до парного семейного консультирования. Исследую и применяю в работе традиционные духовные практики и современные методы интегральной психологии.