Фрагмент из книги Bernardo Kastrup. The Daimon and the Soul of the West.
Несуществующая пещера из моего детства была символом чего-то очень реального, существующего в западном сознании: стремления встретиться лицом к лицу и созерцательно вникнуть в некую глубинную тайну; непреодолимой страсти понять архетипическую цель столь глубокую, что о ней невозможно мыслить. Этот живой символ неизгладимо отпечатался на моём детстве и начертил карту всей моей жизни. Восхождение на гиганта было метафорической репетицией грядущих виражей и поворотов моей судьбы.
Действительно – поиск волшебной пещеры был первым и самым запомнившимся выражением телеологического порыва, пронизывающего всю мою жизнь. Греческое слово телос (τέλος) обычно переводится как цель или намерение. Но в этой книге мы будем его использовать не в смысле обычной цели, но трансцендентного предназначения; то есть цели за пределами концептуальной логики, которая не может быть ограничена просто словами или понята лишь в рациональных терминах; вечная цель, которая может быть только набросана на холсте нашей жизни в манере кажущейся двусмысленной, шаткой, символической, но которая тем не менее очень конкретно ощущается в центре нашего бытия как что-то неудержимо мощное.
Телеологическое стремление – один из основных архетипов Западного сознания. Оно командует нами жить в соответствии с предназначением, даже если мы его не можем объяснить или понять смысл. Это требует направлять нашу жизнь к пещере где неисчерпаемо сокровенные тайны покоятся скрытые от взора, и добраться до которой можно только через крохотную уязвимость в броне чудовищной вселенной, нас окружающей: маленький голый скальный выступ, выпирающий из непроходимых зарослей тайны. Западный ум более всего предрасположен быть соблазнённым песнями сирен сверхъестественного, и более того – возможно он, фактически, наиболее ясно слышит это пение. Как можно удивляться, что наука родилась на Западе?
Однако парадоксальным образом, наш тайный страх перед осуществлением предназначения – перед воплощением телоса – настолько ошеломляющ, что мы возводим против него множество оборонительных полос. Первая из этих линий легко сегодня распознаётся: мы просто отрицаем всякий телос в переплетении ткани природы. Мы верим (хотели бы верить), что вместо этого какая бы цель в жизни не была – мы её субъективно определяем, это не как какая-то объективность или данность.
И убедив себя рационально, что никакого сущностного предназначения в жизни нет, мы освобождаем себя от всякого неудобного переживания долга или ответственности. Нам ничего не надо делать, никакому трансцендентному призыву не надо внимать, вселенная фундаментально глупа; она ничего от нас не ожидает и не имеет цели – такова эта история. В результате можно расслабиться и сосредоточить всю нашу энергию эгоистично на самих себе, на наших личных повестках, на попытке быть счастливым, в противовес служению чему-то большему чем мы. Ирония заключается в том, что именно это и есть причина, почему многие из нас несчастны: жизнь без природного объективного телоса это жизнь без смысла. Какие бы личные субъективные цели мы себе не ставили – в глубине нашего существа они распознаются как искусственные, сфабрикованные, форма самообмана, даже если мы это рационально и не признаём.
Вторая линия обороны против нашего природного телоса – это останавливаться как только он вот-вот может быть по-настоящему реализован, точно как я в детстве останавливался прямо на пороге последнего прохода к входу в таинственную пещеру. У нас есть глубокий архетипический страх разочароваться или встретить что-то сверхъестественное. Мы интуитивно ощущаем что нечто фундаментальнейшее о мире и о нас может оказаться нам не по нраву и не совпасть с нашими ожиданиями, может оказаться за пределами наших категорий познания и способностей постигать и интегрировать.
Поэтому мы останавливаемся уже когда видно пункт назначения. Хотя у нас есть инструменты прорубиться через последние 40 или 50 метров зарослей, солнечный свет, прорезающий густую растительность прямо впереди, предвещает жуткое – мы каменеем. Мы лучше развернёмся и пойдём обратно, чем найдём там что-то ужасное или – о мать всех катастроф – поймём, что там вообще не было никогда никакой пещеры; по крайней мере не в том смысле, в котором мы себе представляли. Таким образом мы предпочитаем выдумывать собственные цели – которые уж точно существуют в том смысле, в котором мы ожидаем, даже если они – самодельные самообманы, – чем тратить свою жизнь на преследование того, что может оказаться миражом в конце концов.
Страх перед тёмной пещерой тайн – оборотная сторона архетипа телоса, неотъемлемая от него, подобно самой страсти исполнить этот телос. У каждого архетипа есть тень, тёмная сторона, и телеология – не исключение.
Та же песнь сирены, которая нас завлекает – нас и отталкивает. Мы ужасаемся тому, чем более всего жаждем обладать. Противоположность любви не ненависть, но страх. И так, мы непреодолимо любим и непреодолимо боимся того, что вселенная требует через нас открыть. Любовь и страх – две стороны одной медали.